За кулисами трилогии «Властелин колец»




Крис Муни: Пинок хоббиту

(Статьи)

Общим местом стала фраза о том, что когда речь заходит о романах фэнтези Дж. Р. Р. Толкина, критики либо отзываются о них с восхищением, либо с презрением: равнодушных к Средиземью просто нет. Такое положение вещей длится с тех самых пор, как оксфордский филолог Толкин в 1954-1955 гг. впервые опубликовал «Властелина колец», эпический роман в трех книгах («Братство кольца», «Две башни» и «Возвращение короля»). В 1956 г. У. Х. Оден в «Нью-Йорк Таймс» написал, что повествование Толкина о том, как хоббит Фродо отправился в путь, чтобы уничтожить «Единое Кольцо» власти Темного Властелина Саурона, в некотором отношении превосходит даже «Потерянный Рай» Мильтона. Но в том же самом году Эдмунд Уилсон, в то время считавшийся выдающимся американским литератором, в опубликованном журналом «Нейшн» обзоре под заголовком «Ой, эти жуткие орки» назвал «Властелина колец» «полной галиматьей». Уилсон прошелся также и по приверженцам Толкина вроде Одена и К. С. Льюиса, заметив, что «некоторые люди — особенно, почему-то, в Британии — сохранили неизменный вкус к подростковому чтиву».

Язвительная статья Уилсона положила начало достойной традиции битья хоббитов, однако стойкий успех прозы Толкина сбивает с толку его литературных недоброжелателей. В 1961 г. Филип Тойнби в лондонском журнале «Обсервер» с оптимизмом отметил, что труды Толкина «преданы милосердному забвению». Сорок лет спустя «Властелин колец» разошелся в 50 миллионах экземпляров на многих языках и оказал влияние на все, начиная со «Звездных войн» и заканчивая группой «Лед Зеппелин», попутно с легкостью породив жанр фэнтези. (Книга Толкина «Хоббит», вышедшая в 1937 г., разошлась почти в таком же количестве). Сегодня фанаты Толкина отсчитывают оставшиеся до декабря недели, когда на экраны выйдет «Братство кольца», первый из трех блокбастеров по Толкину, снятый компанией «Нью Лайн Синема»

В Британии литературные достоинства Толкина были предметом очень широкого обсуждения. В 1996 г. опрос 26 000 читателей, проведенный книжным магазином «Уотерстоун» присудил «Властелину колец» титул «Книга столетия». Жермен Грир в журнале «Уотерстоун Мэгэзин» с неодобрением высказалась о результатах опроса:

«С тех пор, как я в 1964 г. студенткой приехала в Кембридж и встретила толпу вполне взрослых женщин в платьях с рукавами-фонариками и прижимающих плюшевых мишек к груди, восторженно щебечущих о деяниях хоббитов, меня мучили страшные сны о том, что Толкин окажется самым влиятельным писателем двадцатого столетия. Кошмар стал явью».

В кратком предисловии к вышедшему в прошлом году в издательстве «Челси Хаус» сборнику критических статей о «Властелине колец» Гарольд Блум — известный своей бурной деятельностью профессор английского языка и литературы Йельского университета, провозгласивший себя хранителем западного литературного канона, — назвал эпопею Толкина «напыщенной, затянутой, тенденциозной и морализаторской до невозможности». В заключение Блум отмечает: «Вопрос о том, будет ли [Толкин] писателем, востребованным в будущем столетии, вызывает у меня некоторые сомнения».

Тем не менее, тот факт, что Гарольд Блум был редактором двухтомного сборника критических статей о Толкине, заставляет предположить, что «Властелин колец» все же может граничить с какой-нибудь формой каноничности. Для подтверждения этого вполне достаточно уже имеющихся исследований. Ряды преданных литературных защитников Толкина настаивают на том, что повествование о хоббитах и Средиземье является выдающимся, оригинальным и, самое главное, абсолютно современным литературным произведением, несправедливо оклеветанным снобистской публикой.

Хотя толкинисты (1) в ученых кругах все еще считаются маргиналами, они постепенно обретают почву под ногами. В мае издательство «Хоутон Миффлин» выпустило книгу «Дж. Р. Р. Толкин: Писатель столетия», представляющую собой всестороннюю апологию творчества Толкина, написанную Т. А. Шиппи, профессором университета Сент-Луиса. Шиппи — серьезный ученый, собственно, он занимает ту же кафедру английского языка и средневековой литературы Лидского университета, которую Толкин оставил в 1925 г. Год назад книга Шиппи вышла в Великобритании и вызвала характерную острую дискуссию. Один из обозревателей отозвался о ней как об «образчике воинственной полемики в фэнских журналах».

В начале месяца Институт Средневековья Западно-Мичиганского университета в Каламазу, ежегодные конференции которого являются отправной точкой для профессиональных медиевистов, впервые полностью посвятил Толкину три заседания. Ученые труды Толкина давно привлекали медиевистов, его известное эссе 1936 года «Беовульф: Монстры и Критики» недавно было названо поэтом из Гарвардского университета (и переводчиком «Беовульфа») Симусом Хини «публикацией, стоящей особняком» в критике «Беовульфа». «Люди начинают всерьез относиться к Толкину, — говорит профессор английского языка и литературы Мерилендского университета Верлин Флигер, выступившая с докладом на конференции в Каламазу, автор двух книг о Толкине. — Он умер уже достаточно давно».

В некотором роде изучение наследия Толкина напоминает изучение, например, Джеймса Джойса или Уильяма Фолкнера. Критики внимательно исследуют толкиновские письма, неопубликованные работы и наброски — многие материалы были посмертно опубликованы его сыном и литературным наследником Кристофером Толкином — в поисках ключей к образу мыслей и вымышленной вселенной писателя. Есть биографии и библиографии Толкина, есть организации по изучению творчества Толкина, есть толкинисты, работающие в университетах и множество независимых исследователей.

Подобно случаю с Джойсом, граница между научными исследованиями Толкина и фэндомом может быть весьма размытой. К примеру, профессор английского языка и литературы Райсского университета Джейн Ченс, организовавшая толкиновские заседания в Каламазу, опубликовала две книги о Толкине и ведет курс «Английская литература 318: Дж. Р. Р. Толкин». Описание курса звучит так же, как и описание курсов по литературе во многих колледжах: «В рамках курса рассматривается конфликт между изгнанником … и сообществом, инакостью и героизмом, личностью и маргинализацией, местью и прощением».

Но когда я спросил Ченс, на что похоже преподавание Толкина, ее ответ меня поразил: «Я могу ответить только на основании собственного опыта, а я преподавала и Шекспира, и Толкина: никакой разницы я не вижу». Разумеется, «Властелин колец» — это богатый и многоплановый текст, его автор был очень образованным человеком с бурным воображением, создавшим пугающе огромный и детально проработанный вымышленный мир, наполненный собственной историей, цивилизациями и языками. Посещение Средиземья с Толкином можно сравнить с посещением Средиземноморья с Геродотом. И вместе с тем, когда толкинисты требуют присвоения ему титула «автора столетия» и балансируют на грани, сравнивая его с Шекспиром, неудивительно, что люди вроде Гарольда Блума не спешат высказать свое одобрение.

Кроме того, одной из проблем для некоторых наиболее предвзятых критиков Толкина является окружающая его политическая культура. Некоторые недоброжелатели, вроде Грир, не могут забыть 60-е годы, когда повсюду на стенах и футболках пестрели надписи «Фродо жив!» Несмотря на то, что Толкин придерживался консервативных — некоторые назвали бы их реакционными — католических взглядов, «Властелин колец» стал книгой, востребованной контр-культурой эпохи войны во Вьетнаме. Слова Гэндальфа о том, что сильное, но искажающее личность Кольцо должно быть уничтожено, а не использовано в качестве оружия против Саурона, были воспринят антивоенными активистами как прямая аллюзия на протест против ядерных вооружений. Одновременно с этим защитники окружающей среды указывали на любимых Толкином энтов, задумчивых древообразных существ, которые «пробудились», чтобы защитить свой лес Фангорн от питающего пристрастие к топорам волшебника Сарумана, «в голове у которого был лишь металл да колеса …,» и который «не думал о живых созданиях, если только они не были нужны ему в данный момент». А кроме этого были еще хоббиты, частенько устраивающиеся отдохнуть, чтобы насладиться грибами и «трубочным зельем». Любители травки полагали, что им точно известно, на что намекал Толкин.

Сам Толкин отнюдь не был поклонником таких поклонников, некоторые из которых до сих пор воспринимают его знаменитую фразу «собственно, я и сам хоббит» в качестве приглашения собраться вместе и нарядиться в персонажей романа. Давид Братман, бывший редактор посвященного толкиновским исследованиям листа Mythprints, говорит, что «прискорбный культ Толкина» (как он выразился) не должен оборачиваться против самого писателя. «Художника нельзя винить в том, что за ним следуют глупцы», — высказал ту же мысль другой британский критик в 1992 г., — ибо в противном случае мы должны развенчать Блейка, Байрона и Д. Г. Лоуренса».

Но, если забыть про одержимых эльфами фанатов, что мешает допустить Толкина в литературный пантеон? Что ж, с одной стороны, говорят недоброжелатели, его проза невыносимо архаична. «Иногда при чтении Толкина я вспоминаю «Книгу Мормона», — пишет Блум. Стихи Толкина, которыми усыпан текст «Властелина колец», как правило, расцениваются еще ниже.

Но возражения критиков против «Властелина колец» не ограничиваются стилистикой, многие считают мировоззрение Толкина несовременным, даже ретроградным. Взгляд Толкина на мир вряд ли был направлен вперед. Напротив, потрясения, перенесенные им в юности во время Первой мировой войны, сделали его отшельником и глубоко антисовременным на всю оставшуюся жизнь. «Человек должен лично побывать под тенью войны, чтобы понять, как она чудовищна», — писал Толкин. «К 1918 году все мои друзья, кроме одного, погибли». И Толкин похоронил себя, с головой окунувшись в древние языки и создание теории фэнтези, изложенной в его программном эссе «О волшебных историях», в котором подчеркивается возможность проникновения в глубинные и, возможно, мифические слои реальности, лежащие под поверхностью обыденной жизни.

Снова и снова эта теория — и литература, которая предположительно на ней основывается, — осмеивается как эскапистская. Поэтому трудная задача, которая все еще лежит на толкинистах, заключается в том, чтобы показать, что несмотря на архаизмы Толкин все же был современным писателем. Шиппи, например, рассматривает «Властелина колец» как неизменно современную книгу, в которой сделана попытка средствами фэнтези выразить величайшее потрясение двадцатого столетия: реальность присущего человеку зла, проявившегося в двух мировых войнах. При описании осады города Минас-Тирита силами Мордора в «Возвращении короля» Толкин так изображает сцену залпа катапульт:

«На них градом посыпались совсем другие, небольшие ядра. Они раскатывались по улицам и переулкам за воротами — и, увидев, что это за ядра, суровые воины вскрикивали и плакали, не стыдясь. Ибо враги швыряли в город отрубленные головы погибших … . Страшен был их вид — сплюснутые, расшибленные, иссеченные, с гнусным клеймом на лбу, и все же в них угадывались знакомые, дорогие черты, сведенные смертной мукой». (2)

Хотя этот дождь из голов происходит в придуманном мире, ощущение чудовищного ужаса отражает опыт ветерана траншей Первой мировой войны Толкина. Шиппи соотносит Толкина с Джорджем Оруэллом, Куртом Воннегутом и Уильямом Голдингом, писателями, обратившимися к вымышленным мирам, чтобы справиться с пережитыми военными потрясениями. Ни «1984», ни «Скотный двор», занимающие соответственно второе и третье места после «Властелина колец» в проведенном компанией «Уотерстоун» опросе, нельзя отнести к произведениям литературного «реализма». Но, несмотря на это, мы воспринимаем эти книги как глубокое, серьезное и принципиальное осмысление фашизма и коммунизма через призму жизненного опыта Оруэлла.

Толкин утверждал, что в своих книгах он никогда не снисходил до аллегории, но никогда не отрицал «применимости». Таким образом, «Властелин колец» может быть осмыслен как его ответ на современность, на мир катастрофических войн, ужасного оружия и индустриализации, которая, как ему казалось, разрушала его любимую сельскую Англию времен короля Эдуарда (представленную в книгах Широм, мирной уездной страной хоббитов). И если Единое Кольцо Толкина представляет собой технологию, или стремление человека вмешиваться в природу, то посыл книги таков: «Уничтожить его навсегда».

Некоторые исследователи видят в антитехнологических убеждениях Толкина мощный заряд луддистской борьбы за окружающую среду. В книге «Защищая Средиземье: Толкин, миф и современность», вышедшей в 1997 году, Патрик Керри рассматривает Толкина как своего рода предтечу «зеленых», литературного Лоракса (3). «Во всех моих книгах я занимал сторону деревьев против всех их врагов», — писал Толкин в 1972 г. Но у Толкина это нечто большее, чем просто восхищение природой, это неприятие, глубокое недоверие ко всему «ненатуральному». Когда волшебник Саруман осмеливается вмешаться в природу, энт Древобород так говорит об этом: «Это черное зло!» Люди со всего света, подобные Джереми Рифкину и Киркпатрику Сейлу (4), а также другие противники исследования генома человека, клонирования и биотехнологий, нашли бы в Толкине родственную душу. Впрочем, раз уж на то пошло, и Унабомбер (5) тоже.

Но, возможно, основная причина, по которой большинство критиков не принимает Толкина, заключается в том, что его книги не вписываются в догматы литературного модернизма. Язык Толкина, как правило, избегает иронии, его образность тяготеет к обобщениям, и, за некоторыми исключениями, его персонажи не проработаны достаточно глубоко. В книге Е. М. Фостера «Аспекты романа», рассматривающей теорию литературного модернизма, слегка высмеиваются категории повествования и сюжета. Но во «Властелине колец» сюжет, возможно, является самым главным литературным элементом. Погруженные в модернистскую литературу читатели просто не знают, как реагировать на прозу Толкина.

Им также трудно понять филологический подход Толкина, тогда как он одинаково глубоко изучал и литературу и историю языка. Как-то Толкин написал о своих романах: «изобретение языков — это основа … Сначала ко мне приходит имя, и только потом — история». Вполне понятно, что прочитавшие это критики обвиняли Толкина в том, что он заменил создание литературы игрой в слова. Шиппи печально замечает, что причина этого заключается лишь в том, что битву в ученых кругах за влияние на соперничающие литературные парадигмы филология проиграла.

«В настоящее время очень сложно вести курс филологии в любом британском или американском университете так, как это одобрил бы сам Толкин. Мизологи (6) победили, так же как и реалисты, модернисты, постмодернисты, нелюбители фентези.

Но они проиграли за пределами ученых кругов …»

И именно на это и рассчитывают толкинисты. Радуясь непрекращающемуся буму Толкина, они косвенно претендуют на народный мандат, необходимый, чтобы вернуть из прошлого ценности, научные методики и литературные вкусы, которые помогли бы нам лучше понять его книги. И все же, учитывая его яростные нападки на современность, может случиться и так, что дело Толкина как писателя текущего столетия будет неотвратимо проиграно.

Тем не менее, на стороне толкинистов ошеломляющая популярность «Властелина колец», а это, к примеру, основной фактор литературной репутации Чарльза Диккенса. Некоторые толкинисты со знанием дела отмечают, что выходящие на экран фильмы наверняка приведут к «Властелину колец» поколение «Гарри Поттера» (хотя пуристов, возможно, втайне немного коробит «Хэппи-Мил по-хоббитски»). Тем временем исследования Толкина уже составляют значительный корпус трудов, многие из которых не могут быть с ходу отвергнуты как обычное творчество поклонников. Когда дело касается Толкина, говорит Джейн Ченс, «популярное стало каноническим», — или, по крайней мере, становится таковым. В конечном итоге, положение Толкина в литературе может быть завоевано просто по инерции.

Примечания переводчика:

(1) Термин «толкинисты» автор статьи употребляет исключительно в значении «исследователь творческого наследия Толкина».

(2) Перевод В. Муравьева.

(3) Лоракс — персонаж сказки и рисунков Доктора Сьюза, волшебное существо, защищающее деревья и живую природу в целом, символ экологического мышления.

(4) Известные западные публицисты, противники технологического прогресса.

(5) Американский ученый, террорист, посылавший своим опонетам бомбы по почте, противник технологической цивилизации.

(6) Мизология — нелюбовь к словам, противоположность филологии.

Перевод: НН

Реклама
  • Фильмы новинки онлайн